30-е годы были самыми тяжёлыми годами для музеев. Всё, что было собрано в 20-х годах с таким трудом, постепенно таяло. Причины были разные. Не было должного защитника, каким прежде был Анатолий Васильевич*, поэтому зачастую приходилось сдавать позиции. Всем требовались помещения. Музей игрушки погиб, потому что помещение нужно было для Музыкального училища Гнесиных — это на Собачьей площадке хомяковский дом. Всё то, что так тщательно было собрано, разошлось. Часть увезли в Исторический музей, часть в Музей народоведения (этнографический) и ещё в разные места.

В Братцеве я жила на даче в 1912 году. Под дачи отдавали два новых корпуса недалеко от дома. Владели усадьбой в это время Щербатовы: Николай Сергеевич (директор Исторического музея) и Мария Николаевна (фрейлина* при дворе Марии Фёдоровны). С Марией Николаевной я была дружна. Это была умная и очень вежливая женщина (у Марии Фёдоровны при дворе в привычках вообще была безупречная вежливость с подчинёнными).

У меня с ней было очень смешное знакомство. Я уже была художником, составила себе некоторое имя, и вдруг мне стало чувствоваться, что мне нужно что-то, что помогало бы мне в живописи, какая-то динамика. Я очень пожалела, что не продолжала свои занятия музыкой, а начинать уж было поздно. И моя приятельница сказала мне: «А знаешь что, давай пойдём к Ольге Эрастовне Озаровской, она очень интересно преподаёт; мне говорили, что она поставит голос и т.д.». И я решилась, отчего же нет.

Я знаю Бориса с семилетнего возраста. Помню, как-то я приехала к его отцу, Леониду Осиповичу, и из передней мне была видна открытая дверь в детскую. У низенького маленького окна (они жили во флигеле Школы живописи и ваяния) стоял стол. На столе сидел на корточках Шура (младший брат), а рядом стоял Борис. Оба они разбирались в коробках конфет, и Шура удивлялся: почему в одной такие конфеты, а в другой другие. Борис был очень тихий, но увлекающийся. Его записки, которые он написал уже в более поздний период, когда он был знаком уже с литературными кругами, они очень искренни, очень просты.

Среди картин, присланных из Ленинграда в Москву для пополнения Музея изобразительных искусств, находилась картина Джулио Романо, изображающая возлюбленную Рафаэля Форнарину. Она была очень тёмная. Фон был совершенно чёрный. Главный реставратор музея того времени Корин сказал, что необходимо регенерировать этот фон, потому что он слишком глухой. Во время самой регенерации он усмотрел, что около головы Форнарины идут полосы, которые производят впечатление, будто голова эта была когда-то из холста вырезана.

Кустодиева я знала, главным образом, по выставкам. Его жизнерадостное искусство, с яркими красками, жизнерадостными и полнокровными фигурами, всегда привлекало. Привлекала его изобретательность, его какое-то углубление в особый мир красочных фигур и форм. Встречала я его и на выставках. В последний раз, когда я его встретила, мне удалось познакомиться с ним лично. Причём он сразу сказал: «Скажите, пожалуйста, а почему вы не в «Мире искусства?» Я говорю: «Очень просто — потому что меня туда не звали». — «Нет, это невозможно».

Впервые я познакомилась с Абрамом Марковичем Эфросом на страницах «Русских Ведомостей», для которых он писал критические статьи и отзывы на выставки. Его оценки были живы, интересны, иногда резки. Его симпатии были на стороне левых художников, «Мира искусства», «Бубнового валета» и «Голубой Розы». Устоявшиеся реалисты, за некоторым исключением, конечно, не затрагивали его живого восприятия — темперамент требовал новых достижений в искусстве, а не застоя.

С собирателем картин Дмитрием Ивановичем Щукиным мне пришлось познакомиться с самого начала моей службы в Комитете по охране памятников (так в тексте. — Ред.). Я была назначена описывать его собрание, потому что я занималась мастерами западной школы, а у него как раз и было такое собрание. Дмитрий Иванович встретил меня очень любезно. Это был маленький толстенький человек, у которого была круглая стриженая голова, круглые карие добрые глаза, маленький нос и небольшая бородка.

Моя подруга Надя вышла замуж за младшего сына Петра Петровича Семёнова-Тян-Шанского. Я тогда часто ездила в Ленинград и постоянно останавливалась у неё, потому что это был свой дом. Её мать свела меня к Петру Петровичу, так как у меня было поручение определить одну картину. Я тогда ещё не была искусствоведом, хотя была уже художницей. Приехав к Петру Петровичу, я начала говорить, как определить одну голландскую картину. На другой день он вызвал меня и подробнейшим образом рассказал, какие у него основания не считать её подлинной. Мне было всё интересно, мы часто говорили об искусстве.

Впечатления художницы Е.В. Гольдингер (1881-1973) о её встречах с видными деятелями культуры сохранились в магнитофонных записях 1960-х гг. Их текст, вместе с личными воспоминаниями об этой художнице, передала в сборник «Архив наследия» С.А. Перова - вдова историка архитектуры, а также химика-фармаколога Е.В. Николаева (1934-1967). Впервые публикуя этот материал, редакция почти не правила разговорную речь и фактологию.

По России в начале 20 столетия известно более шести тысяч местных торжищ, которые позднее были сметены войнами и Октябрьской революцией. Эти кратковременные сходки торговцев зачастую составляли основу экономического развития русской провинции.

В предлагаемом документе получила отражение попытка защиты в начале 1930-х гг. жителями г. Златоуста городского собора от слома и их обращение в связи с этим в последнюю, как им казалось, действенную инстанцию — к «дедушке» М.И. Калинину. Уральцы небезосновательно считали, что спасти разрушаемый храм, ещё в 1929 г. считавшийся едва ли не главной достопримечательностью их города, под силу лишь Председателю ЦИК СССР.

Советская историография всячески подчёркивала негативные черты в правлении Николая I и его бескультурье. Тем не менее, в самом начале его правления (в год казни декабристов) по его повелению российским губернаторам был разослан циркуляр, положивший начало систематичному многоаспектному учёту историко-архитектурных памятников по всей стране.

Первые две трети 19 столетия Московское Дворцовое архитектурное училище было не только крупнейшим учебным заведением по подготовке зодчих, но и одним из центров историко-архитектурной науки. Изучение древнерусской архитектуры, которое велось в стенах училища, оказало заметное влияние как на становление отечественной науки об искусстве, так и на развитие русского зодчества эпохи эклектики.

А. В. Суворов был не только гениальным полководцем, но и требовательным помещиком, умевшим организовать строительные работы для своего имения во Владимирской губернии. В этом он следовал принципам, которые постепенно сложились в русском усадебном строительстве после Манифеста о вольности дворянства.